Рубрики
Новости

Политические риски для мировой энергетики: от ресурсного национализма до «молекул свободы»» и климатического оружия

Доклад Международного дискуссионного клуба «Валдай»

ЙВ^’ Rzi Л Л 1Л I Международный рР’1 | I дискуссионным клуб

Политические риски для мировой энергетики: от ресурсного национализма до «молекул свободы»» и климатического оружия

Константин Симонов, Алексей Гривач

ru.valdaiclub.com #valdaiclub

Июль 2020

Данный текст отражает личное мнение автора или группы авторов, которое может не совпадать с позицией Клуба, если явно не указано иное.

ISBN 978-5-907318-09-0

© Фонд развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», 2020

Российская Федерация, 115184, Москва,

улица Большая Татарская, дом 42

Об авторах

Симонов Константин Васильевич

Кандидат политических наук, генеральный директор Фонда национальной энергетической безопасности, проректор по внешним коммуникациям Финансового университета при Правительстве Российской Федерации

Гривач Алексей Игоревич

Заместитель генерального директора по газовым проблемам Фонда национальной энергетической безопасности

Ответственный редактор

Тимофеев Иван Николаевич

Кандидат политических наук, программный директор

Международного дискуссионного клуба «Валдай» и Российского совета по международным делам, доцент кафедры политической теории МГИМО МИД России

Содержание

3 От «ресурсного национализма»

к «молекулам свободы»

9 Новый формат нефтяного рынка

14 Возвышение газового короля

18 Климатическое оружие Европы

21 Меньше политики, больше экономики

От «ресурсного национализма» к «молекулам свободы»

Влияние большой политики на энергетику — сюжет, который возник не вчера и даже не в последние годы. Уместно вспомнить «классику» — скажем, нефтяной кризис 1973 года, в результате которого среднегодовые нефтяные цены выросли в три раза и впервые в XX веке превысили 50 дол­ларов за баррель. Или кризис 1979 года, когда среднегодовые цены выросли ещё в два раза и, в пересчёте на современную стоимость доллара, взяли уже планку в 100 долларов за баррель.

Не новы и инструменты политического воздействия. Например, экс­территориальные санкции со стороны США. Очевидны параллели между санкциями, которые были введены Рональдом Рейганом против строитель­ства газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород», и историей противодей­ствия «Северному потоку — 2».

Конечно, в идеале энергетика должна быть исключительно бизнесом. Но её роль в современной экономике настолько велика, что это представ­ляется утопической картиной. Политика была и будет неразрывно связана с вопросами обеспечения энергией в целом и торговлей нефтью и газом в частности. В то же время ничто не стоит на месте, и эта связь может транс­формироваться под внешним воздействием или по мере развития самого энергетического комплекса.

С 1973 года политические риски в области международной торгов­ли энергией виделись, прежде всего, в агрессивном поведении поставщи­ков. К этой трактовке подталкивали упомянутые выше нефтяные кризисы. В первом случае речь шла об эмбарго на поставку нефти со стороны араб­ских экспортёров в государства, которые поддержали Израиль в ходе так называемой «войны Судного дня»1. А во втором — об уходе (пусть и вре­менном) с рынка Ирана из-за Исламской революции2, одного из значимых

1 «Война Судного дня» — военный конфликт между коалицией арабских государств и Израилем. Началась 6 октября 1973 года с нападения Египта и Сирии и завершилась через 18 дней.

2 Исламская революция — цепь событий в Иране, результатом которых стали эмиграция шаха Мохаммеда Резы Пехлеви, упразднение монархии и установление новой администрации, которую возглавил аятолла Хомейни. Революция длилась с 7 января 1978 года по 11 февраля 1979 года.

поставщиков нефти и потенциального экспортёра газа в Европу. Заговорили о картелизации нефтяного рынка, а главная роль в этом процессе принад­лежала всё тем же арабским экспортёрам.

В 90-е годы XX века этот процесс нашёл своё продолжение в кон­цепции так называемого «ресурсного национализма». Концепция пред­полагала дихотомическое разделение мира на два условных лагеря. Владельцы ресурсов противопоставлялись их потребителям. Речь шла о том, что страны, производящие основную долю товаров и услуг в мире, не имеют собственных запасов углеводородов в достаточном количестве и, следовательно, зависят от обладателей таковых. В свою очередь, вла­дельцы нефтегазовых ресурсов сумели добиться суверенитета над сво­ими недрами, национализировав их или заставив крупные западные корпорации работать в качестве инвесторов или технологических пар­тнёров. Этот процесс начался на Ближнем Востоке, продолжился в Африке и Латинской Америке.

На постсоветском пространстве аналогичный процесс был запущен уже в 2000-е годы, когда условия присутствия для западных мейджоров, крупнейших корпораций, были ужесточены. Так возникло представление о «мире запасов» и «мире потребления».

На Западе это стало сигналом для запуска политических спекуляций. Представив себя в качестве пострадавшего от действий экспортёров, ко­торые якобы в любой момент могут применить «энергетическое оружие», Запад начал требовать политических уступок под угрозой ограничения по­ставок жизненно необходимых энергоносителей. Хотя очевидно, что основ­ные политические и экономические инструменты были в руках развитых стран, а поставки энергоресурсов, как правило, формируют устойчивые по­литико-экономические связи, гораздо больше похожие на взаимную зависи­мость, чем на одностороннюю «власть» поставщика.

Теория ресурсного национализма была оперативно приправлена другими деталями. Заговорили о несправедливости высоких цен, которые обогащали, прежде всего, арабские монархии и Россию. Получил распро­странение термин «петростейт» — государство, основной статьёй дохода которого является экспорт нефти. Повсеместно заявлялось, что нефтяные доходы приводят к авторитарным тенденциям в странах-экспортёрах. На возражения, что среди крупных экспортёров углеводородов есть и государства, демократический характер которых вроде бы не вызывает

вопросов (скажем, Норвегия или Канада), был дан ответ, что они не в счёт, поскольку их защищают глубинные демократические традиции и разви­тые институты.

Иными словами, выходило, что страны с демократическими ин­ститутами могут производить и экспортировать углеводороды, и в этом нет никакой политической опасности. А вот другие государства — такие, как арабские страны и Россия, называвшиеся автократиями, — являются источником угрозы для стран Организации экономического сотрудниче­ства и развития (ОЭСР). Якобы нефть сбила их с пути демократического раз­вития, а «нефтедоллары» укрепили в них авторитаризм, поэтому в любой момент они могут начать ограничивать поставки, угрожая демократиям — импортёрам нефти и газа. Эта тревога сформировала запрос на контроль над основными экспортёрами.

Однако в последние годы ситуация стала радикально меняться, а энер­гополитическая повестка — переписываться. Всё изменила сначала сланце­вая, а потом и зелёная революции.

Сланцевая революция3, начавшаяся в США, дала надежду странам ОЭСР на то, что они смогут получить новые собственные запасы углеводо­родов. Она позиционировалась как конец традиционных производителей углеводородов.

В реальности сланцевые нефть и газ по-прежнему добываются толь­ко в США. В отдельных государствах были реализованы проекты по добыче сланцевых углеводородов, но нужного масштаба и желаемого экономиче­ского эффекта получить не удалось. Экспорта сланцевой революции не слу­чилось, однако она уменьшила фобии. В некоторых странах — например, в Польше — сланцевый газ стал чуть ли не национальной идеологией. На пол­ном серьёзе говорилось, что Польша при помощи «лубкового газа» не только откажется от импорта российского газа, но и станет его экспортёром в другие страны ЕС, наладит производство необходимого оборудования (в первую очередь буровых), что даст старт перезапуску национальной промышленно­сти. Ожидания эти не оправдались. Но возник интерес к нетрадиционной нефти и газу, начались эксперименты не только со сланцем, но и с газоги- дратами и биогазом.

3 Сланцевая революция — развитие добычи трудноизвлекаемого газа из низкопроницаемых коллекторов при помощи использования технологий горизонтального бурения и гидроразрыва пласта.

Самые крупные случаи единовременного сокращения добычи нефти в мировой истории

Иракское вторжение в

Кувейт (1990-1991 гг.)

Нефтяное эмбарго

(1973-1974 гг.)

Атака дронов на саудовские объекты

Революция в Иране

(1978-1979 гг.)

Ирано-Иракская война

Забастовка в Венесуэле

(2002-2003 гг.) 26

Война в Ираке (2003 г.) 23

Ограничение иракского

Суэцкий кризис —

(1956-1957 гг.)

Шестидневная война (1967 г.) I

Источник: Bloomberg

Основные покупатели нефти из США (2019)

Тыс. баррелей в сутки

3000

Прочие

■ Сингапур

■ Таиланд 2500

■ Италия

2000

1500

■ Китай

■ Тайвань

■ Великобритания

■ Индия

■ Нидерланды

■ Южная Корея

■ Канада

11%

5%

1000

19%

6%

8%

7%

5%

8%

9%

Динамика добычи нефти (без проч.ЖУВ) в США, включая добычу на основных сланцевых форформациях

Тыс. баррелей 1 Январь

в сутки

14 000

• Июль

WTI $за

■ Хейнсвилл баРРель

Анадарко 120

^В Ниобрара

12 000

10 000

8000

6000

4000

2000

0

110

100

90

80

70

60

50

40

30

20

2011 2012 2013 2014 2015 2016 2017 2018 2019 2020

Источник: DOE DPR; расчеты ФНЗБ

Динамика потребления природного газа и угля (млн тнэ), а также выбросов СО2 (млн т) в США

8%

30%

Источник: IEA, расчеты ФНЗБ

8%

6%

13%

22%

9%

14%

15%

2017

2018

2019

Потреблениегаза Потреблениеугля ВыбросыСО2

Источник: BP Statistical Review of World Energy 2019

Самый заметный эффект сланцевой революции — резкое сниже­ние уровня страха оказаться в зависимости от «петростейтов». Оказалось, что «демократический мир» располагает дополнительными огромными за­пасами углеводородов. И это стало настоящим праздником.

Соединённые Штаты фантастическими темпами наращивали добы­чу сланцевой нефти и газа. Ещё в прошлом десятилетии Международное энергетическое агентство, созданное в 1974 году в ответ на нефтяной кризис на Ближнем Востоке странами, входящими в ОЭСР, в своих прогнозах уверя­ло, что США не только останутся ключевыми покупателями нефти, но и станут крупнейшими импортёрами газа в мире. И вот всё повернулось на 180 гра­дусов. США вышли на первое место в мире по добыче газа, полностью насы­тили свой рынок, а затем обратились к плану по масштабному строительству СПГ-терминалов для экспорта газа. Чуть позже они начали экспорт нефти, став производителем номер один.

Начало экспорта углеводородов из США было важнейшим момен­том. Публичная концепция экспорта радикально изменилась. Если совсем недавно экспортёрами нефти и газа выступали «авторитарные страны», которые якобы пытались получить с помощью энергетического шантажа политические привилегии, а заработанные на экспорте деньги пустить на усиление своих авторитарных режимов, то теперь появился «правиль­ный» экспортёр, готовый поделиться ценным энергетическим ресурсом со своими политическими партнёрами. Чтобы дискредитировать своих конкурентов и убедить мир покупать их энергоносители, на конкурент­ном рынке США стали прибегать к использованию политических инстру­ментов. До логического конца эта история была доведена вбросом идеи о «молекулах свободы», умозрительно содержащихся в американском сжиженном природном газе (СПГ). США предложили перестроить газо­вый рынок по принципу нефтяного — а именно создать глобальный рынок с единой системой ценообразования, возможностью быстрого перена­правления газа из одного региона в другой, с активным развитием фью­черсов и других спекулятивных инструментов.

По сути, США разделили энергоносители на правильные и неправиль­ные. Правильные стали позиционироваться не просто как товар, а как то­вар, якобы лишённый риска политического шантажа: вы платите не только за нефть и за газ, но и за то, что США не будут требовать у вас никаких по­литических уступок. Априори предполагалось, что у других поставщиков склонность к политическому шантажу заложена как неизбежная опция.

Соответственно, США избавляют цивилизованные страны от опасных экс­портёров — но эта услуга стоит денег. Естественно, что такой подход пол­ностью убивает рыночную конкуренцию на энергетических рынках.

Теперь обратимся ко второй революции — зелёной. В её основе лежит идея скорого отказа от нефти и газа. Эту тему продвигает ЕС, который пони­мает, что сланец позволит лишь частично заменить поставки углеводородов из России на американские. А вот зелёные технологии могут стать источни­ком новой энергии, произведённой прямо в Европе.

Первый опыт в рамках зелёной революции был связан с биотопли­вом. Он породил бурные надежды на избавление от импорта нефти и газа. Но проект довольно быстро сдулся. Второй волной зелёного проекта стали солнечная и ветряная генерации. Правда, они оставались дорогим и неста­бильным источником энергии, а кроме того, не до конца решали вопрос за­мены углеводородов в транспорте, коммунальном секторе, химии и целом ряде других отраслей.

Казалось бы, обе революции сняли опасения стран ОЭСР остаться без нефти и газа, тепла, топлива и электричества. И казалось бы, появился шанс вообще убрать политику из энергетического бизнеса. Но, как говорит­ся, что-то пошло не так. Политический фактор остался, хотя и был серьёзно трансформирован. Благодаря сланцевой революции политика стала инстру­ментом продаж американской нефти и газа. Благодаря зелёной — ситуация с углеводородами была переведена в формат нерыночной дискредитации. Если раньше углеводородам вменялись политические «грехи», то теперь до­бавились ещё и климатические. А субсидирование более дорогих зелёных видов энергии стало оправданным.

Результатом этой антиконкурентной политики становится резкая ак­тивизация климатической повестки, предусматривающей самые радикаль­ные меры вплоть до отказа от использования углеводородов. И если, будучи в лагере импортёров, США совместно с ЕС и Японией прорабатывали этот проект как искусственный механизм сдерживания и экспортёров энергоре­сурсов, и бурно развивающихся стран Азии во главе с Китаем, экономиче­ский рост которых тесно связан с наращиванием потребления угля, нефти и газа, то теперь остриё копья оказалось направлено на Вашингтон и его интересы как поставщика нефтегазовой продукции.

Новый формат нефтяного рынка

С того же 1973 года политические риски в нефтяном комплек­се было принято связывать с политической ситуацией на Ближнем Востоке. Именно события в этом регионе провоцировали серьёз­ные колебания цен. Однако в последние годы ситуация радикально изменилась. Войны в заливе сейчас мало кого пугают — яркий при­мер, что рынки почти не заметили атаку дронов на нефтяные объекты в Саудовской Аравии.

Утром 14 сентября 2019 года крупные месторождения компа­нии SaudiAramco в Абкайке и Хурайсе, в центральной части Саудовской Аравии, были атакованы беспилотниками, что вызвало большой по­жар. На следующий день после атаки дронов западные СМИ и эксперт­ные структуры начали выдавать прогнозы о скором росте цен — чуть ли не до 100 долларов за баррель. Говорилось о колоссальном влиянии данного инцидента на рынок, о его беспрецедентности, о рекордном в истории единовременном сокращении мировой добычи: даже боль­шем, чем во время революции в Иране или знаменитого нефтяного эмбарго 1973-1974 годов.

Однако реальный рост цен составил лишь 15%, Brent даже не до­шёл до 70 долларов за баррель. В дальнейшем новостной фон, с точки зрения «быков»4, ухудшился, из Саудовской Аравии пошли сообщения о восстановлении уровня экспорта и готовности вскоре восстановить и уровень добычи. Отдельные сообщения, на которые могли бы рассчи­тывать «быки» (вроде опубликованных Reuters слухов о том, что ремонт якобы займёт многие месяцы), быстро ушли из новостных лент, а вме­сте с их уходом вниз пошли и нефтяные котировки. Буквально только что публиковавшиеся прогнозы «о нефти по 100 долларов» сменились прогнозами о скором очередном падении цен на нефть из-за затова­ривания рынка. Что в итоге и произошло — причём ещё до распростра­нения коронавируса по планете. Пандемия скорее довела эту ситуацию до логического конца, но никак не породила её.

4 «Быки» на сленге — трейдеры, ожидающие повышения цен.

По сути, рынок вообще не заметил крупнейшего в истории разо­вого сокращения мировой добычи нефти по политическим причинам. Многие эксперты даже обрадованно заявили, что политика переста­ла влиять на стоимость нефти. Что, конечно, сильное преувеличение — влияние просто стало другим.

На Ближнем Востоке ситуация по-прежнему весьма сложная и на­пряжённая. В районе Ормузского пролива — крупнейшей нефтетран­спортной артерии — идёт гражданская война в Йемене, усиливаются противоречия между Саудовской Аравией и Ираном. Однако торговцы нефтяными фьючерсами слабо реагируют на эти истории. В том числе и потому, что рынок нефти стал более глобальным, и покупателю проще найти замену в случае перебоев с поставками. На рынке наблюдается преобладание производства над спросом. У крупнейших экономик есть солидные запасы, и в случае сбоев в поставках их хватит на первое вре­мя, за которое можно подобрать другого поставщика. Доля России в им­порте нефти Польшей до сих пор превышает 60%, но это не вызывает негативных эмоций. А вот про «ужасный российский газ» поляки говорят едва ли не ежедневно. Потому что единого рынка газа пока не сложи­лось и СПГ не всегда выручает.

Но это совершенно не означает, что политика покинула нефтя­ной рынок. Главным фактором новой политизации стало «второе при­шествие» США на нефтяной рынок в качестве экспортёра. США стали наращивать добычу сланцевой нефти, активно предлагая её потенци­альным покупателям. Сланцевая революция прирастила добычу в США на беспрецедентную цифру. С 2010 года добыча в США удвоилась. Только за период действия первой сделки ОПЕК+ США нарастили про­изводство примерно на 4 миллиона баррелей в сутки. В 2019 году экс­порт нефти из США увеличился на 52%, почти до 3 миллионов барре­лей в сутки.

Дело в том, что перерабатывать лёгкую нефть американским нефтеперерабатывающим заводам (НПЗ) не так прибыльно. Многие НПЗ являются независимыми, и им гораздо выгоднее перерабатывать тяжёлую нефть — маржа на такой услуге существенно выше. Именно по­этому США и экспортируют лёгкую нефть, добытую методом фрекинга, или гидроразрыва пласта, оставаясь при этом импортёрами более тяжё­лых сортов. США импортируют нефть прежде всего у Канады, Мексики

и Саудовской Аравии — то есть стран, входящих в круг политического влияния США.

Но чтобы продать на глобальном высококонкурентном рынке свою нефть, нужно вытеснить с него чужую. Вот здесь и пригодились Соединённым Штатам политические рычаги. Основных инструментов оказалось два: санкции и торговые войны. США инициировали жёсткие санкции против Венесуэлы и Ирана, естественно, заставив присоеди­ниться к ним своих политических союзников. Показательный факт: толь­ко в 2018 году, после возвращения американских санкций, поставки нефти из Ирана в ЕС сократились почти на 9 миллионов тонн, а экспорт нефти из США в ЕС вырос почти на 14 миллионов тонн.

Но Иран обладает возможностью оперативно нарастить добы­чу на 1,8 миллиона баррелей в сутки5, а у Венесуэлы такой потенци­ал оценивается всего в 150 тысяч баррелей в сутки. Это связано с тем, что нефтяная отрасль страны разрушена и её не так просто восстановить. В реальности надо смотреть на другую цифру — с 2010 года Венесуэла потеряла более 2 миллионов баррелей в сутки добычи. Сложно сказать точно, какой объём потерян из-за некомпетентного руководства, а ка­кой — из-за жёстких санкций. Но последний фактор играет всё более и более серьёзную роль. США последовательно ужесточают санкции про­тив Венесуэлы и против покупателей её нефти. Добавим в этот список военный конфликт в Ливии, который только с начала 2020 года убрал с рынка ещё 1,15 миллиона баррелей в сутки.

Россия тоже была затронута санкциями в сфере нефтедобычи — они касались шельфовых проектов и добычи сланцевой нефти. Правда, США не рискнули вводить ограничения против российского экспорта.

Основным покупателем американской сланцевой нефти являет­ся соседняя Канада (460 тысяч баррелей в сутки, или 15% от общего экспорта нефти в 2019 году), которая разбавляет своё тяжёлое сырьё лёгким американским. На втором месте основной союзник в Азиатском регионе — Южная Корея (14%, или 427 тысяч баррелей в сутки): страна стала покупать значительно больше американской нефти в 2018 году, что совпадает с введением санкций на иранский конденсат, поставки

5 К таким запасным добычным мощностям обычно относится уровень добычи, который может быть достигнут страной в течение ближайших 30 дней и останется стабильным на протяжении не менее 90 дней.

которого на корейский рынок были заменены сланцевой нефтью. В це­лом экспорт США в Азию по итогам 2019 года составил порядка 1,4 мил­лиона баррелей в сутки, или 48% от общего объёма, тогда как в Европу — 1,1 миллиона баррелей в сутки, или 37%.

Ключевая задача США — повысить экспорт нефти в Китай. И ре­шить её помогает второй политический инструмент — торговые войны с Пекином. Не удивительно, что углеводороды сразу же стали важной их частью.

В январе 2020 года США под угрозой введения запретительных пошлин на широкую номенклатуру китайских товаров вынудили КНР заключить торговую сделку. Согласно её условиям, Китай должен нарас­тить в ближайшие два года импорт из США на 200 миллиардов долла­ров по сравнению с уровнем 2017 года. Сделка предусматривает рост импорта энергоносителей на сумму порядка 50 миллиардов долларов в 2020-2021 годах. Отказ от закупок, соответственно, может привести к развалу сделки и резкому ограничению экспорта товаров из Китая на американский рынок.

Таким образом, США открыто склоняют КНР покупать свои нефть и сжиженный природный газ. Но нефтяная часть здесь является основ­ной, что представляет проблему для других поставщиков нефти в Китай, в том числе для России. По данным Главного таможенного управления Китая, в 2019 году РФ увеличила экспорт нефти в эту страну на 8,6% — до 77,7 миллиона тонн. Мы тогда уступили Саудовской Аравии, но в на­чале 2020 года уже вышли на первое место. При этом американская нефть является основным конкурентом российским лёгким сортам, в ос­новном экспортируемым в Китай. Парадокс: Россию обвиняют в при­менении «энергетического оружия», но в реальности оно направлено против неё.

Интересный сюжет связан с ценовыми качелями 2020 года. Из- за пандемии коронавируса спрос на нефть в марте-апреле резко про­сел, что в совокупности с решением Саудовской Аравии нарастить экс­порт и снизить экспортные цены вызвало обвал стоимости нефти. Это экономически ударило по сланцевой добыче. В апреле-мае добыча в США начала резко сокращаться. Новостные ленты заполнились со­общениями из США о рекордно низком числе работающих буровых

и о большом количестве банкротств нефтегазовых компаний, работа­ющих на сланцевых формациях. Но рассчитывать на крах сланцевого проекта США наивно. Добыча нефти в США работает в режиме пере­ключателя. При низких ценах она становится невыгодной из-за отно­сительной высокой себестоимости — около 35-45 долларов в среднем по ключевым сланцевым формациям. Но, как только цены увеличива­ются, она очень быстро восстанавливается, и добыча вновь становится рентабельной. В этом специфика разработки сланцевых залежей. Она предполагает два ключевых этапа: разбуривание скважины и её закан­чивание путём применения технологии гидроразрыва пласта для не­посредственного начала эксплуатации. За последний год количество пробурённых, но не завершённых скважин стало резко увеличиваться. Это значит, что США при выходе цен на уровень в 45-50 долларов могут начать резко восстанавливать добычу. Консервация горизон­тальных скважин и их реанимация — не такой сложный и растянутый по времени процесс.

Вероятно также, что повторится история too big to fail с банков­ской отраслью в кризис 2008-2009 годов. Отдельные «избранные» игроки получат финансовую поддержку государства, невзирая на прин­ципы якобы либеральной рыночной идеологии.

При этом на мировом рынке сейчас работает новая сделка ОПЕК+. Саудовская Аравия и Россия серьёзно сократили добычу. Россия, на­пример, в мае добывала на 17,2% меньше, чем в апреле. Цены нача­ли восстанавливаться. И когда они подберутся к 50 долларам за бар­рель, начнётся повсеместный процесс восстановления добычи. Если при этом спрос будет расти не так быстро, то гда возникнет вопрос — кто же из «большой тройки» (США, Россия, Саудовская Аравия) быстрее всех восстановит добычу и займёт рынок. Но даже если России удастся справиться с этой угрозой, вполне можно ожидать применения новых санкций против её нефтяного экспорта или активации политического давления на Китай в рамках торговой сделки с целью приоритетного наращивания объёма закупаемой американской нефти в ущерб дру­гим поставщикам.

Возвышение газового короля

Трансформация мирового гегемона — США — из основного импор­тёра энергоресурсов в крупного экспортёра нефти и газа изменила вну­тренний расклад в традиционном западном блоке, сложившемся ещё после Второй мировой войны, но не внутреннюю логику развития гло­бальной энергетики.

Этот процесс связан, во-первых, с ростом потребления энергоре­сурсов, несмотря на развитие технологий в сфере повышения энерго­эффективности и массированную пропаганду поведенческих паттернов, ориентированных на энергосбережение. Проблемы энергетической бедности далеки от решения. По данным Energy Progress Report 2019 под эгидой Программы устойчивого развития ООН, 840 миллионов лю­дей (11%) на планете не имеют доступа к устойчивым поставкам элек­троэнергии, а 2,9 миллиарда человек, без малого 40% населения Земли, готовят пищу на дровах. Финансовые, экономические, энергетические кризисы и даже мировые войны приводят лишь к появлению зазубрин на кривой глобального спроса на энергию, направленной в правый верхний угол графика. С 1970 года, то есть почти за полвека, мировое потребление первичной энергии выросло в 2,8 раза, на 8,9 миллиар­да тонн нефтяного эквивалента. Население за этот период удвоилось, а ВВП в постоянных ценах вырос в 4,3 раза.

Эффект от пандемии COVID-19, которая на несколько месяцев по­грузила большинство крупнейших экономик мира в глубокий локдаун и обвалила спрос на энергоресурсы в масштабах, невиданных со времён военных катаклизмов первой половины ХХ века, ещё только предстоит оценить. Но с большой долей вероятности даже изменение некоторых со­циальных привычек или преобразование экономического уклада в поль­зу дистанционных форм работы вряд ли переведёт энергетический ком­плекс на рельсы устойчивого нисходящего тренда.

Во-вторых, глобальная энергетика была и остаётся углеводород­ной. Нравится это кому-то или нет, это факт. В 1970 году на нефть, уголь и газ приходилось 94% первичной энергии, в 2018 году — около 85% (расчёты на основе данных BP Statistical Review of World Energy). Если же начать отсчёт с миллениума, когда стала создаваться индустрия новых

Потребление первичной энергии в мире, млн тнэ

2000

0 -| 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Г

1970 1972 1974 1976 1978 1980 1982 1984 1986 1988 1990 1992 1994 1996 1998 2000 2002 2004 2006 2008 2010 2012 2014 2016 2018

Структура потребления первичной энергии в мире в 1970 и 2018 гг., %

Структура потребления первичной энергии основными игроками в мире, %

В Нефть Уголь Газ

0 Атом

В Гидро Новые ВИЭ

Китай** Индия

Евросоюз*

США

Япония

Бразилия

Россия

Источник: BP Statistical Review of World Energy 2019

*C учетом Великобритании

“КНР и Гонконг

возобновляемых источников энергии, а зелёная агитация приобрела ре­лигиозный размах, то за 18 лет снижение доли углеводородов в общем балансе окажется и вовсе микроскопическим — два процентных пункта.

С другой стороны, совершенно логичен и оправдан растущий за­прос общества на пользование более чистыми источниками энергии. По мере удовлетворения базовых потребностей в энергии укрепляется интерес к повышению «качества обслуживания». Поэтому для Китая, про­шедшего стадию интенсивной индустриализации на угле в 1990-х годах прошлого века и начале 2000-х, политика «чистых небес» стала органи­чески важной.

Естественная эволюция энергетики так и происходит. Эру дров сменил век угля, к середине ХХ века его потеснила нефть, а сейчас мы стоим на пороге золотого века природного газа, о чём в 2011 году заявляло Международное энергетическое агентство, созданное в про­тивовес нефтяному картелю ОПЕК. Собственно, с 1970 года рост потре­бления газа оказался выше, чем у других энергоносителей, что позво­лило снизить почти двукратное отставание от угля до трёх процентных пунктов. Тем не менее газ занимает пока лишь третье место в мировой табели о рангах мировой энергетики, несмотря на экологические пре­имущества по отношению к углю и нефти, доступность запасов и раз­витую технологию.

Одним из традиционных ограничителей, сдерживавших более активное использование газа, считались соображения энергетической безопасности: узкий круг потенциальных поставщиков газа, транзит­ные риски, связанные с транспортировкой по суше на большие расстоя­ния, геополитическая подоплёка. Классическим примером является уже упомянутая в этом докладе история поставок природного газа из СССР в Западную Европу в 1970-1980 годы. Тогда США предприняли колос­сальные политические и дипломатические усилия для то го, чтобы пре­дотвратить строительство газопровода «Уренгой — Помары — Ужгород». Сейчас ситуация повторяется с трубопроводными системами «Северный поток — 2» и «Турецкий поток», которые стали объектами экстеррито­риальных санкций со стороны Вашингтона и дипломатической войны. Отличительной чертой является то, что в прошлом американцы боролись с советским газом в Европе в рамках идеологического противостояния с Москвой. Современная ситуация — практически незакамуфлированный акт борьбы за рынок сбыта для сжиженного природного газа из США.

Если взглянуть на обратную сторону этой медали, окажется, что ограничитель в виде короткого списка поставщиков газа фактически прекратил своё существование. Динамично развивается рынок СПГ — за 5 лет он вырос почти в 1,5 раза (на 47%). В значительной степени это про­изошло за счёт газа, который не привязан к конкретным рынкам сбыта и может поставляться в любые порты, что позволяет перенаправлять фи­зические объёмы в зависимости от конъюнктуры на региональных и на­циональных рынках. Растёт диверсификация источников газа и гибкость использования трубопроводной инфраструктуры в Европе в связи с за­пуском магистралей из России в Евросоюз через Балтику, «Турецкого по­тока» через Чёрное море и сопутствующей инфраструктуры на Балканах, «Южного газового коридора» из Каспия в Турцию и Юго-Восточную Европу, а также благодаря мероприятиям по интеграции рынков внутри ЕС в единое пространство.

В перспективе уже не кажутся фантастикой перетоки трубопровод­ного газа между крупнейшими импортоориентированными рынками — Европой и Китаем. Такую возможность даст проектирующийся сейчас га­зопровод «Сила Сибири — 2» из Западной Сибири в КНР. Он соединит месторождения полуострова Ямал и Уренгойского узла и с ЕС, и с Китаем. Наряду с развитием торговли СПГ, эволюцией механизмов ценообразова­ния и ростом взаимосвязей между региональными рынками, что является прологом к формированию ликвидного глобального рынка газа, это соз­даёт почву для дальнейшего безопасного роста потребления природного газа в мире.

С этой точки зрения, попытки Соединённых Штатов получить не­конкурентные преимущества за счёт методов грубого дипломатическо­го давления, введения санкций или торговых войн (как в случае торго­вой сделки с Китаем) выглядят не только историческим анахронизмом и искусственным ограничителем развития мировой энергетики на основе экологичного и экономичного топлива, — они напоминают подпиливание сука, на который американцы ещё только планируют усесться. Гораздо эффективнее сработала бы практика согласования интересов и много­стороннего диалога. Заодно она могла бы существенно оздоровить и эко­номическую ситуацию на газовом рынке, который находится в процессе становления и потому уязвим.

Падение цен на газ за последний год было масштабным и драма­тичным. К примеру, средняя цена газа на хабе TTF в Европе за первые

4 месяца 2020 года упала в 2 раза по сравнению с аналогичным перио­дом 2019-го, для спотовых поставок в Японию падение составило 44%, а нефть снизилась лишь на 33%. В отличие от более универсальных ко­тировок нефти цены на хабах всё ещё определяет стоимость лишь части поставок, а доля спота в торговли СПГ в Азии чрезвычайно мала. Тем не менее негативное воздействие очень глубоко, и по мере глобали­зации рынка востребованность действенных механизмов стабилизации будет расти.

Форум стран — экспортёров газа (который с лёгкой руки амери­канских и европейских СМИ окрестили «газовым ОПЕК»), трансформи­рованный в 2008 году из неформального клуба экспортёров в междуна­родную организацию с уставом и постоянной штаб-квартирой в Катаре, не обладает возможностями по координации действий в сфере добычи и экспорта и не воспринимается в публичном поле в качестве площадки для принятия совместных антикризисных действий. Впрочем, серьёзность положения на рынке может подтолкнуть эти процессы в самом ближай­шем будущем.

Климатическое оружие Европы

И всё же главная угроза для естественного хода эволюции энергетики исходит не от США (которые объективно заинтересованы в переделе рынка углеводородов в свою пользу, но не в его уничтожении), а от объединённой Европы. Инструментом передела реальности в свою пользу здесь является большая климатическая игра, суть которой заключается в понижении стату­са углеводородной энергетики или даже её бойкот. А причина начала игры заключается в исчерпании собственных запасов нефти и газа и — как след­ствие — в росте зависимости от импорта.

Запасы нефти в странах ЕС, включая Великобританию, сократились за 20 лет на 45%, а природного газа — на 69%. Для сравнения: в Соединённых Штатах эти показатели за тот же период выросли в 2 и 3 раза соответствен­но. В 1998 году собственная добыча нефти стран Евросоюза обеспечивала почти 24% внутреннего потребления, по итогам 2018 года — показатель упал ниже 12%. В газовой отрасли дефицит собственной добычи вырос с 46% до 76% за 20 лет.

Именно эта очевидная тенденция стала базой для агрессивного продвижения климатической повестки со стороны ЕС на международном уровне, что в 1990-х годах — начале 2000-х годов и даже в период прези­дентства Барака Обамы, когда тренд в США уже изменился (резкий рост за­пасов газа в стране начался с 2006 года, а нефти — после 2008 года), имело политическую поддержку по другую сторону Атлантики. Подтверждением западного консенсуса стало принятие в 1997 году Киотского протокола к Рамочной конвенции ООН по изменению климата от 1992 года. При этом США его подписали, но так и не ратифицировали и не выполнили свою часть обязательств по снижению эмиссий парниковых газов. Тем не менее в декабре 2015 года на конференции в пригороде Парижа Ле-Бурже 196 делегаций стран мира одобрили новое соглашение в рамках климатиче­ской конвенции ООН, которое сменило Киотский протокол и получило название «Парижское» по месту проведения саммита. Соглашение всту­пило в силу в ноябре 2016 года после того, как его подписали и ратифи­цировали главные эмитенты парниковых газов — Китай, США и Евросоюз. Причём КНР и Соединённые Штаты сделали это одновременно во время саммита G20, а ЕС с 28 странами внёс решающий вклад в формирование кворума для вступления документа в силу (минимум 55 стран, обеспечи­вающих не менее 55% выбросов). Символично то, что через несколько дней после ратификации Парижского соглашения выборы в США выиграл Дональд Трамп, критиковавший своего предшественника за поддержку климатической повестки. Уже 1 июня 2017 года он объявил о намерении выйти из Соглашения, а в августе того же года администрация Трампа официально уведомила ООН о планах прекратить участие США в нём «так скоро, как это только возможно». Поскольку официальное уведомление о выходе из Соглашения можно внести только через три года после ра­тификации, это произошло в ноябре 2019 года, а сам выход будет окон­чательно оформлен только через 12 месяцев, то есть уже после выборов президента США осенью 2020 года.

Хотя формально Парижское соглашение не устанавливает коли­чественных обязательств по снижению эмиссий парниковых газов и на­казанию нарушителей, его смысл заключается в создании долгосрочного механизма порицания использования ископаемых видов топлива, их дис­криминации (путём дополнительного налогообложения или регулятор­ного ограничения использования), а затем — в полном отказе от них. Его сторонники постоянно подчёркивают, что соглашение не предполагает платы за углерод, однако очевидно, что сама философия документа эти выплаты «программирует». Речь идёт об изъятии денег у производителей

и экспортёров углеводородов самыми разными способами: от сборов за вы­бросы парниковых газов до установления отдельных процентных ставок на «опасный бизнес». Например, в конце сентября 2019 года кредитные организации, чьи активы в общей сложности составляют почти 50 трилли­онов долларов, подписали новые принципы «ответственного банковского обслуживания». Теперь они обязуются «стратегически согласовывать свой бизнес с целями Парижского соглашения об изменении климата и целями в области устойчивого развития». Это означает, что производителям угле­водородов придётся брать кредиты по повышенной процентной ставке. Что не слишком вяжется с принципами рыночной экономики.

Очевидно, что именно Евросоюз больше всех заинтересован в про­движении этой политики на международном уровне, ведь она является инструментом поддержания его экономической и политической конку­рентоспособности на глобальной арене. Принятие стратегии декарбони­зации собственной экономики к 2050 году (так называемый «Зелёный курс») стоимостью в 10 триллионов евро и её имплементация в систе­му регулирования внутреннего рынка, внешней торговли и внешней по­литики ЕС выглядит на первый взгляд как программа экономического самоубийства. Однако в контексте «крестового похода» против углево­дородной энергетики и экономики и при условии введения «углеродного налога» и внедрения практик ограничения инвестиций в виды деятель­ности, несоответствующие принципам и целям Парижского соглашения, стратегия обретает осмысленность.

Слабая сторона этого подхода заключается в объективной реаль­ности энергетического баланса Евросоюза, который, хотя и имеет крен от среднемирового в более зелёную сторону, но не очень значительный. Доля углеводородов там составляет около 74%, а новых возобновляе­мых источников энергии, на которые делается ставка, менее 10% (данные за 2018 год по статистическому сборнику BP). То есть для декарбонизации нужно заменить три четверти текущего потребления энергии, что край­не проблематично не только с экономической, но и с технической точки зрения. Тем не менее линия на идеологическую девальвацию будущего углеводородов вполне отвечает и стратегическим, и тактическим целям ЕС — созданию максимально благоприятных для себя условий поставок энергоносителей.

Поддержка этой линии может быть выгодна крупнейшим азиат­ским экономикам — импортёрам энергоносителей — как развитым (Японии,

Республике Корее), так и развивающимся (Китаю и Индии). Но только такти­чески — с целью давления на цены, поскольку доля углеводородов в Индии превышает 90%, в Японии и Корее составляет 88%, а в КНР — 85%. Более того, в Китае и Индии более половины энергобаланса (58% и 56% соответствен­но) формирует уголь, обеспечивающий повышенный уровень выбросов. У Японии и Кореи ситуация с углём в энергопотреблении лучше, но его доля (26% и 29% соответственно) существенно выше, чем в Евросоюзе. А значит, любые действия по введению налога на углерод или его вариации приведут экономики этих стран к тяжёлым последствиям.

С учётом перехода США в клуб экспортёров газа и самообеспечения нефтью, а также в связи с их выходом из Парижского соглашения Европа со своим педалированием энергетического перехода оказывается в некоторой идеологической и политической изоляции, что открывает окно возможно­стей для контригры.

Меньше политики, больше экономики

Учитывая тотальное доминирование (85%) углеводородов в миро­вом энергобалансе и высокую инерцию в сфере его трансформации, ставка на постепенное замещение угля и нефти комбинацией из природного газа и новых возобновляемых источников энергии является не только единствен­но разумным подходом к эволюции энергетики в долгосрочной перспекти­ве, но и фактически единственно возможным с точки зрения 17 целей устой­чивого развития ООН.

Пандемия COVID-19 стала в этом смысле прекрасной иллюстрацией мира, где резко сокращается потребление углеводородов. Это мир эко­номической рецессии и социальной изоляции, где самолёты не летают, автомобили не ездят, границы закрыты, а люди сидят взаперти. При том что сокращение спроса на нефть, газ и уголь отнюдь не радикальное, хотя и довольно заметное. В период пика карантинных мероприятий паде­ние спроса на нефть оценивалось в 25-30 миллионов баррелей в сутки (25-30%), но в среднем по первому кварталу 2020 года Международное энергетическое агентство насчитало лишь пятипроцентное снижение

по нефти, восьмипроцентное — по углю и всего лишь двухпроцентное — по природному газу. По итогам года МЭА ожидает сокращение спроса на нефть на 9,1%, на уголь — на 7,7%, а на газ — на 5%. Это будет силь­ный удар по каждой из отраслей, если, конечно, прогноз оправдается, но в плане изменения энергобаланса это песчинка в пустыне. Снижение доли углеводородов, по нашим оценкам, в этом сценарии составит при­мерно половину процентного пункта.

На индустрию возобновляемой энергетики экономический и социаль­ный локдаун, вызванный эпидемией, никакого особенно благотворного воз­действия не оказывает. Производство и потребление энергии из возобновля­емых источников в 1 квартале 2020 года, согласно обзору Международного энергетического агентства, выросло на 1,5% в результате увеличения вы­работки на новых мощностях, введённых недавно в эксплуатацию. Не на­блюдается, впрочем, и негативного влияния, поскольку в большинстве стран возобновляемые источники энергии имеют неконкурентные преимущества в виде приоритетного доступа в сеть. Тем не менее по итогам года прогнози­руется сокращение темпов роста спроса до 0,6% в среднем на 2-4 кварталы. Отчасти это связано с вероятным сокращением выработки электроэнергии на ГЭС после малоснежной зимы и с экономической неэффективностью биотоплива, особенно в условиях падения цен на нефть и нефтепродукты. Кроме того, снижение цен на традиционные виды топлива подрывает конку­рентоспособность возобновляемых источников энергии и требует расшире­ния государственной поддержки. Евросоюз уже обсуждает новую програм­му поддержки энергетического перехода в размере нескольких десятков миллиардов евро в год на развитие возобновляемых источников, водорода и электромобильности.

Вслед за энергопотреблением упали и выбросы СО2. Причём эмис­сии диоксида углерода за первый квартал сократились на 5%, а по итогам 2020 года падение составит 8% (на 2,6 миллиона тонн). Несмотря на ре­кордный размер падения выбросов, очевидно, что это разовое явление, об­условленное коронавирусным кризисом. Для сравнения: во время финан­сового кризиса 2009 года они уменьшились на 1,5%. Однако потом быстро стали расти вновь.

Эффективную долгосрочную стратегию по снижению вредных вы­бросов в атмосферу можно проследить на примере США. С 1998 года по 2018 год США ежегодно потребляли в среднем чуть более 1 миллиар­да тонн нефтяного эквивалента угля и природного газа. В первую декаду

периода потребление этих двух видов топлива делилось примерно по­ровну с небольшим преобладанием угля. Эмиссии СО2 в этот период незначительно выросли. В кризис 2009 года спрос на уголь в США резко упал и с тех пор демонстрирует устойчивый тренд на понижение. За 10 лет он снизился на 40% (около 220 миллионов тонн нефтяного эквива­лента). Потребление газа, напротив, стало расти и за тот же период уве­личилось на 160 миллионов тонн нефтяного эквивалента. В результате в 2018 году потребление угля и газа осталось на уровне 1998 года, од­нако пропорция с 50/50 изменилась в пользу газа, став 70/30, что при­вело к снижению выбросов на 7%, а если взять пиковое значение 2007 года (5,86 миллиарда тонн СО2), то сокращение составило 12%, или бо­лее 700 миллионов тонн выбросов. В мире за тот же период выбросы выросли на 49%.

В последние несколько лет выходит огромное количество статей и книг на тему того, что зелёная энергия вот-вот станет дешевле углево­дородов. Иногда об этом говорят как об уже свершившемся факте. Но тут возникает вопрос: почему же, собственно, зелёная энергия не победила углеводороды рыночным путём? На самом деле, зелёная энергетика по- прежнему субсидируется в разных — скрытых и открытых — формах. Ведь её нужно не только произвести, но ещё и транспортировать, и хранить — для того, чтобы сглаживать перепады в суточном производстве. Кроме того, обычно из поля зрения выпадают вопросы обслуживания ветрогенера- торов и солнечных панелей, а также сырьевой базы для их производства (так называемых редкоземельных металлов). Всё это требует колоссальной поддержки, прямых субсидий и ограничения межтопливной конкуренции. Однако нерыночная поддержка зелёной энергетики политикой не считает­ся, а проходит по линии благого дела — спасения планеты от глобального потепления и локальных похолоданий.

Приведём только один пример относительно экономической эф­фективности зелёной энергии. В Европе самая дорогая электроэнергия для промышленности — в Дании. На втором месте по этому показателю Германия. Если взять цену на электроэнергию для домохозяйств, то эти страны меняются местами. Притом что Дания — абсолютный лидер по доле возобновляемой энергии в энергобалансе, а Германия по этому параме­тру идёт вслед за ней.

В заключение остаётся лишь сделать вывод о том, что политизация энергетики была, есть и, вероятно, надолго ещё останется инструментом

мировой политики и будет использоваться для сдерживания развития од­них стран и получения неконкурентных преимуществ другими. Издержками применения данного инструмента являются рост геополитической напря­жённости, поскольку эта сфера непосредственно касается национальной безопасности, и снижение экономического развития, вызванное искус­ственным ограничением доступа к дешёвой и доступной энергии. Это ключевая причина того, что до сих пор, по итогам одной пятой ХХ1 века, проблемы энергетической бедности и устойчивого развития всё ещё да­леки от решения.

Снижение политизации в сфере энергетики будет сопровождаться всплеском нормальной конкуренции и бурным ростом экономики, уровня жизни и возможностей для ответственного использования ресурсов.

(3 VaLdaiCLubRu

Q VaLdaiClubRu

Q vaLdaicLub

VaLdaiCLub

S valdaicLubcom

vaLdai@vaLdaicLub.com

СОВЕТ ПО ВНЕШНЕЙ И ОБОРОННОЙ ПОЛИТИКЕ

РСМД

Российский совет по международным делам

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *